В нашей серии интервью с деятелями искусства, связанными с префектурой Миэ, мы вновь беседуем с Сумио Кобаяси. По случаю праздника Обон мы расспросили его о детстве, проведённом в родной префектуре Миэ.
—Как прошло ваше раннее детство?
С рождения и до отъезда во Францию я жил, можно сказать, в единственном доме среди гор — или, скорее, в доме на территории, принадлежащей животным. Там совсем не ощущалось ничего искусственного, а ночью наступала кромешная тьма. Если случайно проезжала машина, что бывало крайне редко, присутствие другого человека приносило облегчение. Вот такое место. Чем-то оно напоминало жилище ведьмы из «Ведьмы» Жюля Мишле. Он пишет о том, как люди боялись природы и разрушали её, и о том, как мужчины боялись женщин и губили их. Я постоянно ощущал подобный страх, словно укоренённый в самой глубине человеческой души. Отец специализировался на французской литературе; кажется, на него повлияли взгляды Руссо на природу и Толстой. По-видимому, именно исходя из этих идей он сознательно выбрал такую жизнь.
Поскольку мы жили в таком месте, я совершенно не общался с людьми. Возможно, отчасти поэтому мне было очень трудно именно «ходить» в детский сад и школу. Наверное, для учителей я был неудобным и странным учеником, но я всё думал: а обязательно ли куда-то «ходить»? Не является ли само это «хождение» скорее чем-то неестественным? Даже добраться до дома одноклассника, жившего ближе всех, было целым делом: чтобы пойти поиграть, мне нужно было, чтобы отец отвёз меня на машине. Естественно, я часто оставался один. Но когда я освоился с велосипедом и стал выносливее, у меня появились друзья, с которыми мы играли.
Примерно с трёх лет я занимался фортепиано, электронным органом Electone, сольфеджио и прочим на дошкольном курсе Yamaha в нашем Комоно. С шести лет перешёл на специализированный курс Yamaha в Ёккаити, где учился игре на фортепиано и Electone, сольфеджио, ансамблевой игре и композиции. Само собой, полученный там опыт сочинения музыки помогает мне до сих пор.
—Какой была жизнь в средней школе?
Мне по-прежнему было трудно «ходить» в школу. Ничего особенного, но почему-то я очень хорошо помню, как смутился, когда девочка из моего класса спросила: «Суми-тян, правда, что ты уже в средней школе, а всё ещё смотришь аниме?» Она сказала это с таким подтекстом: «Аниме ведь для маленьких детей, понимаешь?» Но мне сейчас 38 лет, и я по-прежнему совершенно спокойно смотрю аниме. Просто стыд и срам.
А ещё я всё время играл в видеоигры. Особенно любил файтинги: проснувшись утром, первым делом основательно тренировался в игре, и только после этого как будто начинался день.
Мы с друзьями по играм подстёгивали друг друга, тренировались, участвовали в турнирах. В каком-то смысле именно тогда я больше всего наслаждался юностью. Думаю, именно игры впервые увлекли меня чувством достижения, которое приходит после упорного труда. Чтобы добраться до места, где можно было как следует поиграть, нужно было далеко ехать на велосипеде, а денег у меня не было. Вот я и проезжал ради игр по 22 километра в одну сторону.
—А в старшей школе?
Когда я поступил в старшую школу, друзья по играм разошлись по другим школам, и я стал серьёзно задумываться о жизни. Захотелось чем-то заняться, и именно тогда я начал всерьёз сочинять музыку, а игры бросил. Думаю, со многими бывает так же: на том этапе я совершенно не представлял, что буду писать так называемую современную академическую музыку. Мне хотелось сочинять как Рахманинов, Кабалевский или Скрябин. Когда я только начал, преподаватель велел мне писать произведения в духе Баха, и я этим занялся. Это был очень полезный опыт. Я и раньше любил Баха и каждый день играл практически один лишь «Хорошо темперированный клавир». Было трудно, но я читал разные книги и в конце концов научился писать что-то более или менее похожее.
В это время разные люди стали советовать мне учиться во Франции. Мне повезло: отец преподавал французский в университете и был специалистом, поэтому мог сам научить меня языку. Мы несколько месяцев интенсивно занимались, я освоил французский на минимальном разговорном уровне, после чего бросил старшую школу и отправился во Францию.
—Трудно было решить бросить школу и уехать во Францию?
Поскольку я с самого начала сомневался в необходимости «ходить» в школу, то бросил её без особых колебаний. Затем в Париже, во Франции, я учил язык в языковой школе и одновременно начал заниматься композицией, главным образом у Бернара де Крепи и Мишеля Мерле из Парижской высшей национальной консерватории. В Париже я изучал оркестровку и композицию. Там же я пережил и серьёзные неудачи.
—Неудачи?
Да. На уроках композиции во Франции часто занимаются вместе с другими студентами. Поэтому у меня было ощущение, что все остальные видят, как у меня ничего не получается. Конечно, это тоже было поучительно, и знакомиться с разными стилями было полезно, но психологически мне было очень тяжело.
Ведь французский у меня был на самом начальном уровне, и даже просто разговаривать было трудно. В композиции я тоже мало что мог. Ни французский, ни композиция — ничего не получалось. Я словно не понимал, двигаюсь ли вообще вперёд.
Родственники и другие взрослые стали спрашивать: «Слушай, у тебя точно всё в порядке?» Теперь мне кажется, что можно было и не обращать внимания, но, наверное, во мне самом было желание сбежать из Франции, и я вернулся в Японию.
—Что было после возвращения?
Мне кажется, моя жизнь началась именно после возвращения. Иногда, взвесив всё, я думаю: может быть, ничего страшного не было бы, если бы я остался во Франции? Но в итоге я рад, что вернулся в Японию.
Говорят, бейсболиста Сёхэя Отани перед отъездом в Америку убедили сначала стать профессионалом в Японии, объяснив, что опыт японского профессионального бейсбола повысит его шансы на успех в Америке. У меня было нечто похожее. Наверное, можно добиться успеха и сразу уехав, но теперь я думаю, что мне лучше было основательно подготовиться в Японии, а уже потом выходить на мировую арену. Поэтому после возвращения я без устали изучал одновременно французский язык, французскую литературу и композицию, словно монах, проходящий духовную практику.
Я и раньше с утра до вечера упражнялся за фортепиано или в играх, так что подолгу заниматься одним и тем же мне даже нравится. Поэтому я установил для себя правила: каждый день обязательно не меньше 17 часов учиться или сочинять музыку, а отдыхать можно только три дня в месяц.
Поначалу я вообще собирался заниматься минимум по 20 часов или даже больше. Я читал научные статьи и книги о сокращении сна и урезал время на сон, но меня так клонило в сон, что изучаемое совсем не усваивалось. В результате я решил, что для меня лучше всего 17 часов. Этот режим с 17 часами учёбы в день в итоге продолжался чуть меньше 20 лет.
—Но ведь даже 17 часов — это очень тяжело?
Да нет, я и к этому подходил не так уж серьёзно. Занимался, параллельно смотря аниме или фильмы. Ещё с детства, когда делал простые фортепианные упражнения, например играл Ганона, я мог одновременно смотреть телевизор. Есть у меня такая ленивая черта. Возможно, именно поэтому я и не стал пианистом. Кроме того, особенно в играх я придавал большое значение эффективности, поэтому постоянно делал что-нибудь вроде просмотра лекций по композиции на английском одновременно с изучением французского. На первый взгляд это звучит внушительно, но, честно говоря, я не знаю, был ли в этом толк. Тогда же я подумал: нельзя ли учить английский, играя? Пробовал играть в онлайн-игры на английском, но, по сути, кроме «Fuck» и «Shit», никаких слов не использовал, так что совершенно ничего не вышло. Вот так, одновременно занимаясь чем-то ещё и сосредоточиваясь примерно на 80, а не на 100 процентов, я почти 20 лет без устали продолжал эту жизнь с 17 часами учёбы и сочинения музыки каждый день.
—Затем вы продолжили образование в магистратуре. Какой была жизнь в тот период?
Примерно с того времени я почти совсем затворился дома. В студенческие годы я тоже учился по 17 часов в день, но часть этого времени приходилась на поездки в электричке, поэтому не было ощущения 17 часов полноценной учёбы. В электричке не получалось сосредоточиться, и мне казалось, что ничего не усваивается. Начиная с магистратуры, я ездил в университет примерно раз в неделю. Для здоровья каждый день обязательно бегал по 30 минут, в жару и холод, лишь бы не было дождя, но в остальном действительно никуда не выходил. Это тоже было ради 17 часов учёбы: я буквально не выходил из дома и всё покупал дистанционно. Формально я оставлял себе три дня в месяц без занятий, но если не было дел вроде визита в больницу, то учился или сочинял без единого выходного за весь месяц.
Когда я только поступил в магистратуру, французский всё ещё был моим основным иностранным языком, и я посещал семинары по французской литературе. При этом я постоянно колебался, на чём специализироваться — на лингвистике или французской литературе. И дядя, и отец в конце концов стали специалистами по лингвистике, так что я естественным образом стал обращать внимание на эту область. Любопытно, что и отец, и профессор Кикуо Маэкава, который помогал мне в Университете Хитоцубаси, и профессор Амалия Арванити, мой научный руководитель в Великобритании, сначала специализировались на французской литературе, а уже потом перешли в лингвистику. Как ни странно, мои интересы тоже почему-то сместились в эту сторону, и я решил специализироваться на английском языкознании и лингвистике.
Ещё в студенческие годы я начал учиться композиции у Дзёдзи Юасы. Он часто говорил, что для того, чтобы стать хорошим композитором, необходимо изучать и другие вещи, помимо композиции. Я очень многому у него научился — вернее, во многом это касалось как раз не самой композиции. Думаю, и идеей применять лингвистику в сочинении музыки, и тем, что я естественно пришёл к двум специальностям, я тоже обязан ему.
—А затем вы уехали учиться в Великобританию?
Ещё в магистратуре я переключился на лингвистику и английское языкознание, продолжая сочинять музыку, но в основном готовился к экзамену по английскому TOEFL и к экзамену GRE. Это чуть не стало моей второй большой неудачей, и было очень тяжело. В TOEFL iBT есть аудирование и устная речь, и, к своему стыду, в первый раз я набрал почти ноль по обоим разделам. Для поступления на программы последипломного образования в известные университеты Великобритании или Америки нужно было 100 баллов, а я сначала, кажется, набрал всего около 40. Экзамен был очень сложным, мне было нелегко, но постепенно я стал стабильно набирать 100 баллов, а на нынешнем iBT — примерно 115. Затем я подал через интернет документы на докторские программы в Америке и Великобритании и поступил в обеих странах. Я долго мучился с выбором, но в Америке меня приняли вовсе не в числе лучших: мой результат едва-едва преодолел порог отказа. Поэтому я не мог получить ни стипендию, ни какую-либо подобную поддержку и должен был полностью сам оплачивать довольно дорогое обучение. От этого варианта пришлось отказаться. Кроме того, Великобритания позволяла мне снова заниматься в Европе современной академической музыкой, на которой я специализируюсь, поэтому я выбрал её. Важно было и то, что Франция находилась достаточно близко, чтобы снова заниматься там музыкой.
Ещё огромной помощью стала стипендия от префектуры Миэ. Немного неловко говорить, что я благодарен потому, что мне дали деньги, но всё то, что я делаю, стараясь принести пользу Миэ, — это и моя благодарность за ту стипендию. Благодаря ей во время учёбы за границей мне не пришлось подрабатывать, и я смог сосредоточиться только на лингвистике и композиции. Без этой стипендии меня сегодняшнего точно не было бы.
—Как вам жилось в Великобритании?
Мне было очень хорошо. После неудач во Франции я был готов к большим трудностям, но благодаря подготовке к TOEFL мог нормально общаться по-английски и не сталкивался с дискриминацией. В Кентербери, среди богатой природы, я хорошо проводил время, по-прежнему занимаясь по 17 часов и бегая трусцой. Это была комфортная жизнь затворника. Выходить нужно было только раз в месяц на встречу по поводу диссертации, а помимо этого почти никаких дел не было. Изначально я разрешил себе три выходных в месяц, но во время жизни в Великобритании и до неё единственными днями, когда я не учился и не сочинял по 17 часов, были дни дальних поездок в другие страны. За всё время в Великобритании я ни разу не ездил там осматривать достопримечательности, только учился. Мне очень подходило, что из обязательных встреч у докторанта была лишь консультация по диссертации раз в месяц. Казалось, всё моё время принадлежит только мне.
Из Великобритании было легко добраться до континентальной Европы, поэтому я мог участвовать в разных европейских конкурсах и музыкальных фестивалях. Это позволяло хорошо переключиться и было чем-то вроде туризма. Я скептически отношусь к конкурсам, но благодаря им познакомился с прекрасными музыкантами из разных стран. Мы до сих пор общаемся, и эти связи стали моим достоянием.
Ещё очень важной была возможность учиться у моего тогдашнего научного руководителя, профессора Амалии Арванити. Она работает на переднем крае фонетики и является одним из важнейших исследователей в этой области. Возможность учиться рядом с таким человеком была огромной ценностью. Профессор Арванити — ведущий специалист по музыкальным сторонам языка, то есть ритму и высоте тона, и, думаю, можно сказать, что всё, чему я научился, было применимо к композиции. Многому я научился у неё и за пределами самих исследований: например, планированию и тому, как распоряжаться временем.
Даже со стипендией на еду у меня уходило максимум около 100 иен в день, так что жил я очень бедно. Часто не мог позволить себе даже 100 иен, поэтому во время пробежек собирал в Великобритании съедобные дикорастущие растения и ел их. Я стал довольно хорошо разбираться в диких травах. В Великобритании никто не ел побеги папоротника-орляка, так что я мог вволю ими лакомиться — это даже было весело. Больше всего мне нравился дикий лопух. Листья у него большие: сорвёшь два — и уже достаточно, чтобы поесть. Я ел и чертополох; молодой чертополох был вкусным, как овощи. Именно такая жизнь помогла мне понять, насколько овощи на самом деле вкусны. У них нет травяного запаха, они не жёсткие, в них есть сладость и умами.
—Расскажите, как у вас дела сейчас.
Когда я завершил докторскую программу в Великобритании и вернулся в Японию, жизнь с 17 часами учёбы в день закончилась. Причин несколько. Одна из них — пожалуй, я всё-таки устал. В первой половине моей жизни совершенно не было обычных человеческих радостей, человеческой жизни, и я стал думать, что пора уже наслаждаться жизнью, как другие люди. А ещё я начал преподавать в университете и перестал успевать учиться. Наверное, и здесь всё зависит от моих усилий, но времени на получение новых знаний нет, и я чувствую, будто справляюсь исключительно за счёт того, что выучил раньше. Это большая задача на будущее.
—На этом наше интервью с Сумио Кобаяси заканчивается. Спасибо за участие.
12 августа 2021 года